The image of the future as a political factor
Table of contents
Share
Metrics
The image of the future as a political factor
Annotation
PII
S241328880005231-8-1
DOI
10.18254/S241328880005231-8
Publication type
Article
Статус публикации
Published
Authors
Oleg Kravtsov 
Affiliation: Scientific and methodological institution «National Institute of Education»
Address: Belarus, Minsk
Edition
Abstract

The article reveals the concept of the image of the future as an instrument of policy and a factor of competition between Russian and Western civilizations; the dynamics of the image of the future Orthodox (Russian) civilization is analyzed; the diagnostic, prognostic and managerial potentials of the image of the future in relation to modern Russian realities are considered.

The diagnostic and prognostic potential of the image of the future was actualized in the new time, when society moved from a state of static to a state of dynamics, when changes began to be recorded during the life of one generation.

The image of the future is considered as an important factor in the competition between Western and Russian civilization in the XX century and a key factor in the loss of Russian civilization, when it could not achieve its own image of the Communist "bright future".

The author States the current crisis of Russian civilization on the basis of the analysis of the current state of the image of the future and suggests ways to overcome the crisis by creating other meanings of existence and engineering a different image of the future.

Keywords
future, the image of the future, the model of the future, the crisis of Ortodox (Russian) civilization, progressive optimism, progressive pessimism, retrograde optimism.
Received
20.05.2019
Date of publication
10.07.2020
Number of purchasers
24
Views
324
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Цитировать Download pdf

To download PDF you should sign in

Additional services access
Additional services for the article
Additional services for all issues for 2020
1

Дефиниция образ будущего

 

Для раскрытия дефиниции образ будущего следует кратко коснуться его слагаемых - слов образ и будущееОбраз – это совокупность чувственно-эмоциональных представлений (информации) об объекте в сознании человека, достаточная для идентификации объекта и оценочного суждения о нем. Будущее — гипотетическая часть линии (оси) времени , отстоящая от прошлого и настоящего по ходу движения времени. Понятие будущее содержит указания на событийность и на предполагаемость. Первое указывает на то, что будущее – это совокупность событий, которые будут иметь место когда-то. Второе говорит о том, что будущее при взгляде на него из настоящего не может быть объективным, а представляет собой совокупность состояний, которые только полагаются как возможные с разной степенью вероятности их наступления. В восприятии субъекта эти события могут носить любую эмоциональную окраску, быть ожидаемыми, желаемыми или нежелаемыми. Очевидно, что будущее будет представлять собой результат взаимодействия разных, иногда разнонаправленных процессов. В этой связи объяснима «борьба за будущее» между различными субъектами, выраженная в конкуренции в настоящем, в том числе через апелляцию к образу будущего. Раскрытие дефиниции образ будущего необходимо с утверждения, что образ будущего - это не будущее, как таковое, а набор представлений о нем, достаточный для оценочного суждения. Термином образ будущего представляет собой иррационально-аффективный (эмоционально-чувственный) уровень восприятия будущего, связанный с более-менее четкими представлениями о будущей жизни. При рациональном осмыслении перспективы и составлении относительно детальных и четких представлений о будущей жизни, можно говорить о переходе восприятия будущего с эмоционально-чувственного уровня образа на рационально-осмысленную стадию модели. Стадия модели представляет субъекту качественно иные возможности для интеллектуального освоения будущего и, соответственно, целенаправленного и осмысленного влияния на него через деятельность в настоящем. Образ будущего в значительной степени слагается из чувственных образов, которые имплицитно присутствуют в социальной реальности. Он вырабатывается в определенное время в определенном социуме и является одним из элементов социальной реальности. На уровне массового сознания доминирующей формой восприятия будущего выступает именно образ (аффект), а не модель (рацио) будущего [9, с. 76-77]. Среди исследователей феномена образ будущего необходимо выделить В.Я. Алдерса («Образы будущего пяти столетий» [1]), Ф. Полака («Будущее истории» (De toekomst is verleden tijd) [4], «Образ будущего» (The Image of the Future) [3]), И.В. Желтикову («Образ будущего как образ» [9]). В своем исследовании В.Я. Алдерс определял образ будущего, как футуристические ожидания. Ф. Полак определял образ будущего, как предвосхищение будущего, соединение фантазии по поводу того, что может быть и желания чего-то конкретного, которое оформляется в виде образа в настоящем [3, р. 20]. И.В. Желтикова представляет «образ будущего», как аффективную форму восприятия будущего, проявляющуюся в фантазиях, переживаниях, страхах, надеждах [9, с. 76]. В отечественном научном и публицистическом дискурсе словосочетания образ будущего зачастую используется в значении проекта или перспективной модели развития страны, что не соответствует значению слова образ [9, с. 77] и не является приемлемым в рамках нашего исследования. Важнейшей качественной характеристикой образа будущего является его убедительность, то есть принятие в качестве возможного и правдоподобного субъектами-носителями образа. Доверие к образу будущего может выражается как в одобрении, так и в отторжении репрезентируемой перспективы. Главенствующую роль в создании образа будущего по Ф. Полаку играют творчески одаренные люди (творческое меньшинство) различной специализации (мистики, религиозные деятели, пророки, философы, ученые, публицисты, поэты, писатели, художники), которые с опережением создают свой продукт из элементов культурного наследия социума, к которому они принадлежат. Эти авторские образы будущего несут на себе отпечаток исторической эпохи, личной судьбы и индивидуальности автора [3, р. 10, 13]. Формирование образа будущего на уровне коллективного сознания происходит в ходе усвоения социумом авторских образов будущего. Российский исследователь И.В. Желтикова придерживается диаметрально противоположной точки зрения по поводу происхождения образа будущего. По ее мнению, в генезисе образа будущего приматом выступает массовое (коллективное) сознание, которое генерирует коллективный образ будущего. Роль конкретных авторов в этом процессе сводится к фиксации и формализации коллективного творчества с той или иной степенью точности. Свою точку зрения исследователь объясняет наличием большого количества совпадений в обрисовке перспектив у авторов, создававших свои произведения в конкретное время. Исходя из чего делается вывод, что эти совпадения не носят случайный характер, а возникают из общности предчувствий, совпадений настроений, единства отношения к будущему в конкретном социуме. В своих выводах И.В. Желтикова ссылается на Эмиля Дюркгейма, который считал, что коллективное сознание рассеяно во всем пространстве общества и не имеет единого центра [9, с. 79; 7, с.87-88]. Ф. Полак полагает, что в конкретный момент времени в культуре доминирует кокой-то один образ будущего, состояние которого свидетельствует о степени жизнеспособности общества. Образ будущего в этом смысле – есть проекция культурного развития общества, презентация реального будущего общества в настоящем. Положительный образ будущего предшествует или сопровождает взлет культуры, в то время как нездоровый, негативный образ будущего является показателем кризиса культуры и свидетельствует о ее скором закате [3, р.19].

2

Образ будущего, как фактор конкуренции между западной и православной (русской) цивилизациями

 

Согласно классификации Арнольда Тойнби (Постижение истории) [11] и Самюэля Хантингтона (Столкновение цивилизаций) [15], Россия представляет собой отдельную православную (русскую) цивилизации. Подобного мнения придерживаются и российские авторы (Н.Я. Данилевский [6], О.Н. Батанова [5]). Согласно концепции С. Хантингтона, цивилизации находятся между собой в постоянном противоборстве, которое происходит в разных сферах (идеология, экономика, политика) и разных формах (от конкуренции ценностей и культуры, до вооруженных столкновений). Сегодня противоборство западной и православной (русской) цивилизаций сконцентрировано в первую очередь в сфере духовного производства: в области создания идей, ценностей, смыслов. Особое значение в этом противоборстве занимают представления о своем месте в истории: что цивилизация и ее субъекты представляли собой в прошлом, что они представляют собой в настоящем и какова перспектива данной цивилизации? Охрана своего прошлого проявляется в защите существующей историографии от попыток ее пересмотра и переоценки исторических событий. Приоритет в данном вопросе отдается сохранению цивилизационных ориентиров, а не выяснению исторической правды. Для утверждения цивилизации в режиме текущего времени используется разносторонняя аргументация (демонстрация текущих успехов, замалчивание или разумное объяснение неудач, приведение дополнительных оснований для сравнения). Однако, по мере интеллектуализации общества и перехода человечества в постиндустриальную эпоху, такие категории, как «прошлое» и даже «настоящее» (которое постоянно меняется и которое есть переходная точка в будущее) постепенно теряют свою значимость. В эпоху знаний и информации, стратегическим нематериальным ресурсом и главным фактором конкурентоспособности цивилизации становится такая категория, как «будущее». В христианской религиозной парадигме, общей для западной и православной цивилизации, образ будущего представляется категорией потусторонней, находящейся за пределами земного существования. Религиозный образ загробного будущего был очень ярок и эмоционально силен для людей аграрной эпохи, что позволяло регламентировать поведение и социальные отношения внутри общества. Такой подход был вполне оправдан для людей с низким уровнем знаний и относительно короткой продолжительностью жизни. В статичном традиционном обществе образ будущего в пределах земной жизни не был выражен. Земное будущее человека сводилось к повторению схемы жизненного пути отцов и дедов. На рубеже XIX-XX в.в. произошел фазовый переход западной и православной (русской) цивилизаций в индустриальную эпоху. Общество перешло из состояния статики, в котором изменения протекали медленно и незаметно, в состояние динамики. Теперь возросшая скорость изменений качественно меняла жизнь людей в течение одного поколения. Среди интересующих нас характеристик индустриального общества следует выделить следующие: - ослабление влияния религии; - развитие науки и технологий; - развитие медицины и образования; - повышение срока и качества жизни людей; - повышение осведомленности об особенностях жизненных укладов в соседних цивилизациях. Развитие медицины привело к увеличению срока жизни людей. Повышение качества жизни активизировало потребность в потреблении новых материальных и духовных благ. Образование и наука предложили иную картину мира, значительно снизив влияние религии. Теперь для человека просвещенного, живущего долго и комфортно, актуализировалась потребность в образе будущего в пределах земной жизни. Можно сказать, что в индустриальную эпоху произошло перемещение образа будущего из сферы трансцендентного в сферу имманентного. Если раньше жизнь была слишком коротка и лишения можно было потерпеть во имя привлекательного будущего после смерти, то теперь жизнь становилась слишком длинной, чтобы жить ее в лишениях даже во имя рая, которого может и не быть. Западная и русская цивилизации первыми вступили в эру индустриализации, совершили гигантский прорыв в области науки и технологий и, по сути, разделили в XX веке человечество на капиталистический и коммунистический (социалистический) лагеря. Западная и русская (выступающая теперь под именем «советская») цивилизации стали глобальными цивилизациями человечества, чья конкуренция перешла на уровень конкуренции за мировое господство. Для успешной конкуренции каждая цивилизация презентовала внутреннему и внешнему потребителю преимущества, призванные подтвердить правильность и продемонстрировать привлекательность именно своего цивилизационного пути. В этих условиях, важными факторами конкуренции стали, во-первых, настоящее, которое предлагала цивилизация своим приверженцам «здесь и сейчас» и, во-вторых, будущее, которое получали приверженцы в перспективе. Яркий, эмоционально насыщенный образ будущего стал главным конкурентным преимуществом православной русской цивилизации советского периода. Традиционный православный образ будущего русской цивилизации не претерпел качественных изменений в индустриальном СССР. Инновационным прорывом явилось то, что христианский рай (Царство Небесное) теперь переносился из области трансцендентного в область имманентного и строился на земле под названием коммунизм (в обиходе - светлое будущее). На уровне обывателя светлое будущее представлялось прогрессивной формой социального устройства, в котором все люди будут свободны и счастливы, и в котором все будет бесплатно [13]. Ранний СССР не мог предложить своему населению одновременно и светлого будущего и комфортного настоящего, поэтому светлое будущее, как состояние ценностно более важное, чем настоящее, отодвигалось за пределы жизни текущего поколения. Советскому человеку предлагалось усиленно трудиться в настоящем во имя светлого будущего следующих поколений (детей и внуков). Однако, поздний СССР обещал своим последователям светлое будущее уже при нынешней жизни («нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме») [12]. В отличие от русской цивилизации, акцент западной цивилизации был сделан на привлекательном настоящем. Обозначение возможностей, жизненных идеалов и ценностей западного общества выразилось в словосочетании «американская мечта», которое впервые в этом смысле употребил Джеймс Адамс в трактате «Эпос Америки» (The Epic of America, 1931) [2]. «Американская мечта» фокусировала внимание не на интересах общества в целом, а на интересах отдельно взятого человека, которому обещались равные со всеми возможности для личного процветания, счастья и успеха. Физическим (наглядным) выражением и доказательством функциональности «американской мечты» и, соответственно, правильности цивилизационного курса, считалось наличие у граждан Америки неприкосновенной частной собственности (в первую очередь собственного дома и автомобиля), а также возможности вести определенный (свободный и обеспеченный) образ жизни. Для основной массы человечества, которое в научно-техническом отношении значительно отставало от СССР и США и в большинстве своем пребывало в тот момент на уровне аграрного общества, разница в преимуществах настоящего двух индустриальных цивилизаций могла быть не столь очевидной. В то же время, образ яркого и привлекательного будущего, которое ожидало людей не в потустороннем мире, а здесь, на планете Земля, вызывал гораздо более сильные положительные эмоции. Эмоционально насыщенный позитивный образ коммунистического будущего, на наш взгляд, позволял русской цивилизации времен СССР успешно конкурировать в сфере смыслообразования с западной цивилизацией, которая не имела своего, подобного по силе образа капиталистического светлого будущего.

3

Кризис образа будущего, как симптом кризиса православной (русской) цивилизации

Необходимо констатировать, что к концу XX века идейно-философский и идеологический ресурс коммунистического образа будущего оказался исчерпанным. Коммунистический образ будущего утратил в сознании населения свои важнейшие качественные свойства: убедительность, правдоподобность, реалистичность. Модернизированное и высокообразованное (для своего времени) советское общество естественным образом наблюдало принципиальное несоответствие между текущим настоящим (очевидной реальностью) и иррациональным будущим, которое текущая реальность должна была породить. Главным методологическим отличием в управлении развитием двух глобальных цивилизаций, на наш взгляд, заключалось в расстановке приоритетов между категориями настоящее и будущее. Русская цивилизация советского периода сделала ставку на традиционный христианский примат будущего над настоящим. При таком подходе страдания на земле (в советском варианте – упорный труд и жертвенность) были залогом благоденствия после смерти (в советском варианте – светлого будущего для грядущих поколений). Необходимо отметить, что на стадии перехода традиционного общества в индустриальное, данный подход демонстрировал высокую мобилизационную эффективность. Концепт западного общества опирался на примат настоящего над будущим. При таком подходе движение в будущее являлось следствием постоянного улучшения настоящего. Постоянное и очевидное улучшение настоящего наглядно демонстрировало состоятельность цивилизационного выбора, позволяло конкурировать, а в последствии победить в глобальной цивилизационной конкуренции. На концептуальном уровне соревнование между двумя цивилизациями сводилось к соревнованию между светлым будущим русского коммунизма и светлым настоящим западного капитализма. К концу XX в иррациональный идеализм русского коммунизма проиграл рациональному позитивизмузапада. На наш взгляд, русская цивилизация потерпела поражение, в первую очередь, на идейно-философском уровне, когда не смогла воплотить в жизнь собственные идеалы. Главная смыслообразующая идея русской цивилизации - образ светлого будущего, оказался слишком иррационален и ирреалистичен, чтобы быть достигнутым. А в сфере «настоящего» явное преимущество демонстрировала западная цивилизация, которая и объявила в итоге свой «конец истории» [14]. Советский иррациональный образ будущего на протяжении нескольких десятилетий являлся идейным основанием и рычагом управления общественным развитием на региональном и на глобальном уровне. Свою максимальную эффективность он продемонстрировал на этапе перехода из традиционного в индустриальное общество, когда субъектом воздействия являлся аграрный социум, склонный к аффективному восприятию мира. При этом, необходимо отметить отсутствие прогностического потенциала у советского образа будущего, который был принят аксиоматически и не предполагал альтернативы. После проигрыша в борьбе за глобальное господство, русская цивилизация вернулась в границы своего естественного ареала. Образ светлого коммунистического будущего, как социальная реальность и движущая сила общественного развития потерпел банкротство. Постоянно улучшающийся привлекательный и абсолютно рациональный образ настоящего западной цивилизации, в свою очередь, сам стал образом будущего для остальной части человечества.

4

Текущий кризис русской цивилизации

 

После краха коммунистической утопии («некапиталистического модерна»), новой привлекательной социальной утопии для человечества русская цивилизация создать не смогла [10, с.272]. Переход на западный путь развития, требующий основательной корректировки и фактически отказа от собственной культурно-цивилизационной идентичности оказался неприемлемым для российского социокультурного организма. В этих условиях уделом и единственной целью существования русской цивилизации стало «простое выживание как у всякого организма или же примитивной общности». Отказавшись принимать западные универсальные нормы и не предлагая миру позитивного опыта в качестве нормативного, русская цивилизация оказалась таким образом в «историческом тупике уникальности». Постепенно общество достигло негативного антимодерного консенсуса, отрицающего идею модернизации по западному образцу [10, с.159, 197, 277, 281]. Сложившийся социально-политический порядок оказался неспособным продуцировать жизнеспособные идеи и смыслы на базе имеющегося социального капитала (православной религиозности, имперской риторики и идеализации советского прошлого). Весь социальный капитал собственного прошлого, на который могла бы опереться современная Россия для преодоления нарастающего отставания, оказывается не актуальным и контрпродуктивным в эпоху постмодерна. Опора на «духовность позавчерашнего дня» приводит к дальнейшей консервации отсталости. Утверждение самости в оппозицию запада оборачивается маргинальностью и периферийностью [10, с.183, 188, 274]. Ценностно-институциональный откат от модерных институтов демонстрирует архаизацию социальных отношений, расширению домодерных и антимодерных ценностей и дает основания для использования архаизирующих неофеодальных метафор [10, с.184, 200, 202]. Доминирование дискурсов прошлого над дискурсами настоящего и будущего привело к тому, что общей характеристикой суждений обыденного характера, публицистики и научной аналитики становится пессимизм и неверие в будущее России [10, с. 282, 286-287, 290]. При этом, на фоне прогрессивного пессимизма, исследователи сталкиваются с парадоксами ретроградного оптимизма, критике продвинутости (фактически образованности) и расширением логики индустриальной эпохи, с желанием восстановить фабрики и заводы прошлого века [10, с.287]. Высокую степень темпорального пессимизма демонстрируют результаты опросов общественного мнения относительно ожидаемого будущего. Результаты опросов показывают высокие ожидания негативного будущего в ближайшее время. При этом, благополучное будущее либо относится в далекую перспективу, либо не рассматривается в качестве возможного. Наступление желаемого будущего через 50 лет ожидают молодые респонденты и респонденты старшего возраста, а срок 100 лет и никогда – называют респонденты среднего возраста. Темпоральный пессимизм проявляется также в неквантифицированных утверждениях («Мы не доживем. Надеемся, что дети доживут», «Нам уже не удастся» и т. п.) и в пониженном внимании к собственной жизни на фоне озабоченности перспективами детей и внуков. Кроме темпорального пессимизма исследователи отмечают пессимизм места, выражающийся в принципиальном неверии в возможность счастливой жизни на территории России [10, с.290-292]. Однако, на наш взгляд, наибольшую тревогу вызывает отмеченное российскими исследователями «всеобщее согласие на моральную катастрофу» [10, с 256]. Пессимизм становится ключевым мотивом в современной миграции. Беженцы и эмигранты, покидающие свой цивилизационный ареал, бегут не просто в лучшее настоящее, они бегут в иное будущее, которое, по их мнению, в их социально-политическом пространстве либо никогда не наступит, либо наступит слишком поздно, чтобы его ожидать в своей стране. Российский исследователь И.А. Ерохов разделил незападные общества на общества с дефицитом будущего (развивающиеся страны) и общества с отсутствием будущего (страны 3-го мира). Среди стран с дефицитом будущего, перспективу удовлетворения дефицита имеют, по его мнению, только страны перспективного капитализма, т.е. те, которые пошли по западному капиталистическому пути развития. Остальные отнесены автором к странам бесперспективного капитализма [8, с.126]. В этом ключе, на наш взгляд, русское цивилизационное пространство движется на пути от состояния бесперспективного капитализма к состоянию отсутствия будущего. По теории Ф.Полака, отсутствие позитивного образа будущего указывает на кризис цивилизации. Необходимо констатировать, что на сегодняшний момент у русской цивилизации нет четкого позитивного образа будущего, что говорит о утрате глобальных смыслов существования. На уровне обывателя вопрос может сводиться к концепту «во имя чего мы должны жить хуже, чем соседи?». В условиях отсутствия идейных и смысловых оснований своего цивилизационного существования, в качестве заменителя образа будущего потребителю предложен его суррогат – мифологизированный образ «светлого прошлого»: победа над нацизмом, полеты в космос и пр. Это помогает выиграть время, однако, не решает проблемы онтологического кризиса. Поворот ориентиров по оси времени в сторону прошлого, на наш взгляд, может свидетельствовать о следовании русской цивилизации по пути инволюционного саморазрушения. Метафорически это утверждение можно выразить символом уробороса– закольцованного змея, пожирающего собственный хвост.

5

Образ будущего, как фактор преодоления цивилизационного кризиса

 

Как отмечено ранее, образ будущего иррационален по своей природе, однако, для нас важно, что он является элементом социальной реальности, обладающим высоким диагностическим, прогностическим и управленческим потенциалом. В нашем случае, негативный образ будущего, доминирующий на пространстве русской цивилизации, во-первых, диагностирует текущий кризис постсоветского общества и русской цивилизации в ее текущем виде. Во-вторых, презентует реальное будущее постсоветского общества, говорит о бесперспективности и грядущем закате существующего типа культуры. В-третьих, является мощным мотивирующим/демотивирующим фактором, влияющим на поведение людей-носителей соответствующего культурного кода. В этом ключе перед нами встает вопрос о возможности воздействия на ход цивилизационного развития через образ будущего. Вопрос можно поставить иным образом: возможно ли на существующем этапе цивилизационного развития воздействовать на образ будущего с целью изменения хода цивилизационного процесса, дабы максимально безболезненно преодолеть кризис и выйти на привлекательную для социума траекторию развития? Для начала попробуем предложить типологию образов будущего на основе рациональности оснований. По этому принципу можно выделить два диаметрально противоположных типа образов будущего: аффективно-иррациональный и конструктивно-иррациональныйАффективно-иррациональный образ будущего был присущ раннему СССР на стадии индустриализации аграрного общества (коммунистическое «светлое будущее»). Он был сконструирован на уровне вербальной абстрактной модели и предложен обществу, как безальтернативное неизбежное состояние будущего (конечный продукт мышления). Такой образ будущего не имел и не мог иметь опоры на эмпирический материал, которого на тот момент не существовало. Практика советского коммунистического эксперимента показала несостоятельность как самого теоретического конструкта светлого будущего, так и в целом коммунистической методологии социального инжиниринга в условиях конкуренции с западом. Конструктивно-иррациональный образ будущего западной цивилизации начал актуализироваться в конце XX в. вследствие накопления эмпирической фактуры, позволившей строить научнообоснованные прогнозы общественного развития, наблюдать и оценивать социальную динамику. Перед нами встает вопрос первичности: выход из кризиса начинается при обретении позитивного мотивирующего образа будущего, либо оформление позитивного образа будущего происходит под воздействием реальных позитивных изменений социальной среды? Имеющаяся методология научного прогнозирования не позволяет на основе существующих социально-экономических и политических тенденций составить позитивные прогнозы развития русской цивилизации, по крайней мере в рамках доминирующей западной прогрессивистской парадигмы. В рамках западной прогрессивистской парадигмы, русский цивилизационный путь является бесперспективным и требует кардинальной смены цивилизационных императивов в пользу западных с сохранением, возможно, некоторой внешней атрибутики. Однако, такой вариант представляется маловероятным в следствие инерционности механизмов цивилизационной идентичности. На наш взгляд, вопрос о реальной смене идентичности и отказе от присущих цивилизационных кодов может стать действительно актуальным только на крайней стадии системного кризиса, когда в общество приходит глубокое осознание бесперспективности своего состояния и готовность к свершению кардинальных перемен. Однако, по нашему мнению, русская цивилизация еще далека от такого состояния и вопрос о смене цивилизационных кодов и переходе на западный путь развития не актуален. На наш взгляд, одним из путей преодоления кризиса для русской цивилизации мог бы стать уход из мировоззренческой прогрессивистско-потребительской парадигмы запада, создание и привитие обществу собственных взглядов на должное и правильное. Обязательным элементом такого действия стала бы замена перенятого с запада образа будущего, основанного на атрибутике личного материального достатка на некий иной, вероятнее всего ретроградный, отвечающий задаче самосохранения русской цивилизации. Данный шаг, безусловно, будет означать переход к самоизоляции и самодостаточности. Его осуществление, по всей видимости, будет сопровождаться архаизацией общества: понижением уровня общей образованности и информированности, снижением уровня потребления и качества жизни, возвратом к религиозной картине мира, дифференциацией общества на новые сословия и касты. Методологической опорой в данном случае может стать, проигравший в условиях прямой конкуренции с западом, идеализм с его социальной инженерией «сверху». Вполне закономерно, что, как и в СССР, как и на стадии аграрного общества Российской империи, современному российскому обществу снова может быть предложен очередной аффективно-иррациональный образ будущего, принятие которого будет являться обязательным атрибутом внутрисистемного бытия, а также необходимым критерием системной релевантности и условием для успешности на уровне отдельной личности. Попробуем систематизировать сказанное в отношении образа будущего для России. На текущий момент для России характерен образ будущего, который можно назвать прогрессивным пессимизмом. При этом, Россия, двигаясь в сторону самоизоляции, имеет возможность обрести альтернативный позитивный образ будущего, построенный на иных представлениях о должном и правильном. Такой образ будущего можно назвать ретроградным оптимизмом. Кроме того, Россия имеет гипотетическую возможность для изменения текущего прогрессивного пессимизма на прогрессивный оптимизм при принятии и реализации курса на смену цивилизационной идентичности в пользу западной. 1. Прогрессивный пессимизм. Сложившийся образ будущего в виде прогрессивного пессимизма сформировался и функционирует самостоятельно в текущем формате русской цивилизации. На наш взгляд, любые попытки влияния на имеющийся пессимистический образ будущего с целью снижения уровня пессимизма, с высокой степенью вероятности, приведут к обратному результату. Например, принятие за образец будущего для России – состоявшееся настоящее какой-либо западной страны неизбежно поставит вопрос о путях его достижения. Очевидно, что достижение такого состояния «особым» путем будет не просто не состоятельным, а очевидно несостоятельным, что может привести к усилению пессимистических представлений и повысить степень недовольства существующим положением вещей. 2. Ретроградный оптимизм. Под воздействием внешних угроз либо для нивелирования внутренних противоречий, перед Россией может встать вопрос о самосохранении путем самоизоляции от глобальных процессов вестернизации. Очевидно, что в условиях самоизоляции переход от прогрессивного пессимизма к прогрессивному оптимизму становится принципиально невозможным ввиду отсутствия соответствующего социального капитала (ценностей, социальных институтов, общественных отношений). Важным фактором выживания в этом случае может стать концептуальная замена прогрессивного пессимизма на ретроградный оптимизм. Осуществление такого перехода потребует активных творческих усилий по созданию позитивного образа антипрогрессивистского будущего и решительных действий по его достижению. Главными рисками при переходе к ретроградному оптимизму может стать усиление прогрессивного пессимизма и резкое, в том числе активное неприятие ретрограда со стороны общества. 3. Прогрессивный оптимизм. Как отмечалось ранее, прогрессивный оптимизм, невозможный в формате русской цивилизационной модели может актуализироваться в острых кризисных ситуациях при приближении российской социосистемы к некоторым пороговым состояниям (к т.н. точке бифуркации). В этом случае, связи между элементами системы могут ослабеть или разрушиться (например, система подчинения между органами власти, государственная монополия на насилие, легитимность существующего порядка). Поведение системы может принять неуправляемый и непредсказуемый характер, социальный запрос на перемены при этом может резко возрасти и привести к запуску соответствующих трансформационных процессов. Имеющиеся формальные гражданские и государственные институты (институт выборов, парламент, частная собственность, общественные организации) могут оказаться в роли аттракторов, структурирующих новый порядок из потерявших связи компонентов. При таком варианте развития событий, прогрессивно-оптимистический образ будущего станет важным мобилизующим фактором (триггером). Однако, принятие прогрессивного оптимизмав качестве образа будущего и сопутствующая (следующая за ним) системная трансформация представляется наиболее маловероятным и наиболее болезненным для общества вариантом развития событий. Среди препятствий на пути к такому системному переходу стоит выделить следующие: - неприятие прогрессивно-оптимистического образа будущего и соответствующее противодействие со стороны критической части российского общества, неготовой к системному переходу; - разочарование и возврат к прогрессивному пессимизму или даже принятие ретроградного оптимизма при отсутствии позитивных результатов в краткосрочном периоде времени (1-3 года).

6

Заключение

Образ будущего – это элемент социальной реальности, представляющий собой комплекс доминирующих в конкретном обществе представлений о будущей жизни. Образ будущего обладает высоким диагностическим и прогностическим потенциалом, презентуя текущее состояние и реальную перспективу общества. В новом времени образ будущего являлся важнейшим фактором конкуренции между русской и западной цивилизациями. Советский аффективно-иррациональный образ «светлого будущего», как смыслообразующая идея демонстрировал высокую конкурентоспособность и мобилизационную эффективность на этапе перехода из традиционного в индустриальное общество. Русская цивилизация потерпела поражение в глобальном противоборстве, когда коммунистический образ «светлого будущего» вошел в явное противоречие с социальной реальностью. В то же время, постоянно улучшающийся, привлекательный и абсолютно рациональный образ настоящего западной цивилизации постепенно сам превратился в образ будущего для остальной части человечества. После краха коммунистического образа «светлого будущего», новой привлекательной социальной утопии для человечества (и для себя самой) русская цивилизация создать не смогла. Уделом и единственной целью существования русской цивилизации стало «простое выживание». В суждениях обыденного характера, публицистике и научной аналитике доминируют пессимизм и неверие в позитивное будущее России. Диагностика текущего состояния русской цивилизации через категорию «образ будущего», однозначно указывает на то, что русская цивилизация переживает состояние кризиса и движется по пути инволюционного саморазрушения. Одним из путей преодоления кризиса для русской цивилизации может стать уход из мировоззренческой прогрессивистско-потребительской парадигмы запада и поиск альтернативных смыслов существования. Данный шаг, безусловно, будет означать переход к самоизоляции и самодостаточности. Однако, это позволит заменить образ будущего, основанный на атрибутике личного материального достатка на некий иной, отвечающий задаче самосохранения и развития русской цивилизации по «особому пути». Методологической и идейной опорой в данном случае может снова стать аффективно-иррациональный идеализм и социальная инженерия «сверху». На текущий момент для России характерен общий для русской цивилизации пессимистический образ будущего (прогрессивный пессимизм), который естественным образом функционирует в условиях стабильности системы. При усилении внешних угроз и/или накоплении внутренних противоречий, естественной реакцией русской цивилизации может стать самоизоляция. В условиях самоизоляции и самодостаточности образ будущего может принять альтернативную позитивную форму ретроградного оптимизма. При приближении российской социосистемы к некоторым пороговым кризисным состояниям, поведение системы может принять неуправляемый и непредсказуемый характер. В этом случае возможна актуализация прогрессивного оптимизма, что, на наш взгляд, будет свидетельствовать о готовности общества к коренным трансформациям и переходу к иной цивилизационной модели.

References

1. Aalders, W.J. Toekomstbeelden van vijf eeuwen / W.J. Aalders. - Groningen: J. B. Wolters, 1939. 234 r.

2. Adams, James Truslow. The Epic of America / J.T. Adams. – Boston ; Massachusetts : Little, Brown, and Co, 1931.

3. Polak, F. The Image of the Future / F. Polak. - Amsterdam, London, New York : Elsevier Scientific Publishing Company, 1973. - 320 r.

4. Polak, F.L. De toekomst is verleden tijd. cultuur-futuristische verkenningen. Deel I. Het beloofde land. oerbron van opbloeiende beschaving. 335 blz. Deel II. De toekomstbeeldenstorm. verblinde afbraak der cultuur. 336 blz. - W.J. de Haan, Utrecht, 1955.

5. Batanova, O.N. Russkij mir i problemy ego formirovaniya : dissertatsiya … kandidata politicheskikh nauk : 23.00.04 / O.A. Batanova. – M, 2009. – 163 s.

6. Danilevskij, N.Ya. Rossiya i Evropa / N.Ya. Danilevskij. – M. : De’Libri, 2015. – 768 s.

7. Dyurgejm, Eh. O razdelenii obschestvennogo truda / Eh. Dyurgejm. - M. : Kanon, 1996. - 432 s.

8. Erokhov, I.A. Novaya situatsiya politicheskogo znaniya: trud, kontrol' i obraz buduschego. – Polis. Politicheskie issledovaniya. 2018. № 4. S. 115-129.

9. Zheltikova, I.V. Obraz buduschego kak obraz / Uchenye zapiski Orlovskogo gosudarstvennogo universiteta. №5 (55), 2013g. S. 75-80.

10. Mart'yanov, V.S. Rossiya v poiskakh ideologij: transformatsiya tsennostnykh regulyatorov sovremennykh obschestv / pod red. V.S. Mart'yanova, L.G. Fishmana. – M. : Politicheskaya ehntsiklopediya, 2016. – 334 s.

11. Tojnbi, A.Dzh., Postizhenie istorii / A.Dzh. Tojnbi. - M. : Ajris-Press, 2010. - 640 s.

12. Tret'ya Programma KPSS [Ehlektronnyj resurs]. – 2019. – Rezhim dostupa: leftinmsu.narod.ru/polit_files/books/III_programm_KPSS_files/136. htm. – Data dostupa: 22.01.2019.

13. Fokin, A.A. Obrazy kommunisticheskogo buduschego u vlasti i naseleniya SSSR na rubezhe 1950-1960-kh gg. : dissertatsiya … kandidata istoricheskikh nauk : 07.00.02 / A.A Fokin. - Chelyabinsk, 2007. – 218 s.

14. Fukuyama, F. Konets istorii i poslednij chelovek / F. Fukuyama. - M. : AST, 2005. - 592 s.

15. Khantington, S. Stolknovenie tsivilizatsij / S. Khantington. - M. : AST, 2014. - 571 s.

Comments

No posts found

Write a review
Translate